Роза мира. К юбилею Юрия Розанова, которому 12 июня исполнилось бы 60 лет

Артём Борисов
Юрий Розанов Instagram
Комментатор tele-sport.ru Артем Борисов в память о Юрии Розанове.
Если сойтись на том, что работа Юрия Розанова ярче всего указывала на разницу между подлинным умением и попытками такого умения, и соблюсти все критерии без поблажек, окажется, что только он один и занимал место выше этой планки.
Сегодня, как и в день похорон, отчего-то очень трудно называть вещи своими именами.
Равновеликое сочетание профессионализма и легкомысленности, старой закалки и бытового озорства, монументальности и доброты делало Розанова, прежде всего, самым заразительным человеком во всех средах, где ему доводилось появляться и существовать. Он одной своей природой скачкообразно менял свойства среды, и, несомненно, воспитывал ее, однако в этом по умолчанию содержалась непреодолимая уловка. Следовать примеру Розанова — значило кое-чем насыщаться в уже измененном им мире, поглощать и отражать солнечный свет в присутствии солнца.
Подле Юрия Альбертовича все мы, включая зрителей, были осененные, осчастливленные, да даже и обученные — но, как писал Тургенев в своих предсмертных строчках, «кто потом разберет, какой именно в каждом из нас горел огонек?» Ушли не мы, а он, но ведь он и жил с таким напуском, как будто еще и за нас. «Жил», и особенно «умел».
Ю. А. Р. - непередаваемый уровень и отсутствующая константа, и в этом смысле мы живём в мире «после Розанова» уже довольно давно.
Самое важное и определяющее в его мастерстве оказывается как раз тем, что не приведешь в пример. Как и положено у гениев (как трудно прилипает это слово к самому острочеловечному, крупноповседневному посетителю комнаты 8-16), все действительно относящееся к делу кроется между строк, в слепой зоне тех осязаемых словарных характеристик, которые еще хоть как-то можно привести.
Известно, что Юрий Альбертович не жаловал стиль-конферанс (как он его называл), наверняка прекрасно понимая, насколько не универсальны любые суррогаты веселья. Профессиональный затейник вообще определяется скорее отрицанием, чем утверждением: тамада — не средство против скуки, а тот, кто в скуке совершенно неуместен. При этом развлечение год за годом вытесняет с медиаполяны все другие ресурсы, будучи наиболее расхожим из них, но от этого — наименее спасительным.
Комментатор Розанов владел именно что спасительными ресурсами, и в этом неслучайно слышится некоторое религиозное созвучие. Со стороны зрителя главной и неизбежной находкой в его репортажах было фундаментальное спокойствие — уверенность, не связанная напрямую с самим происходящим на поле, площадке и т. д. Спокойствие этого редкого типа могло быть буйным, азартным, мудро-неуверенным, но в любом случае сопровождалось полной гарантией того, что в каждую следующую секунду говорящий не спрячется за готовым словом и мыслью. Комментатор Розанов имел такой внутренний объем сознания, что ему ежесекундно было что и откуда вычерпывать, и поэтому никогда не опаздывал с формулировкой к тому моменту, когда пора было говорить.
Этот тип спокойствия за следующее слово — именно то, что многие зрители путали с интонацией «комментатора-друга», «комментатора-приятеля», «комментатора-собутыльника», не в силах сформулировать точнее.
Частный случай его работы со спокойствием — это работа с игровой интригой и сюжетом, о которой писал Василий Уткин в былом тексте на розановское 50-летие.
На примере великого хоккейного финала в Баффало Вася поражался, как подобный матч-перевертыш, почти целиком состоявший из разнонаправленных эмоциональных пиков, мог быть прокомментирован настолько цельно и непротиворечиво.
Сохранять интригу и любить развязку несложно, достаточно не спешить с выводами и до поры мямлить что-то необязательное, и только Юрий Альбертович умел сочетать восторг развязки с твердым, всегда ощутимым рассказом о движении игры. Старый афоризм Маслаченко про «играть в футбол у микрофона», который Владимир Никитич применял к себе, вполне подошел бы как раз Розанову (сам Маслаченко, наоборот, блистательно играл «в микрофон у футбола»).
Несмотря на безусловную эрудицию Ю. А. Р., знания и информация не могли бы стать основой ни для комментаторской работы с такой предельной точностью мысли, ни для знаменитого розановского скилла, позволявшего с листа вести репортаж о любой самой периферийной дисциплине с недостижимым пониманием дела. Он был по сути единственным комментатором, обнаруживавшим универсальные истоки всех смыслов, на которые опирается сам спорт и феномен слежения за ним. И эти истоки безусловно оказывались за пределами всего того, что мы тщетно пытаемся описать как элементы игры (пас, удар, схемы…) или матчасть к ней. Розанов ходил за этими истоками либо гораздо ближе в быт, либо гораздо дальше в какую-то большую физику мира — и кажется, что это до сих пор единственный и неповторенный способ разбираться хоть в футболе, хоть в хоккее на траве, хоть в чем угодно как с первого, так и с тысячного взгляда.
Есть виды спорта гораздо однообразнее футбола, но даже футбол — довольно квадратный или, максимум, кубический процесс, и хороший комментатор стремится вертеть этот куб на все шесть граней, а сама игра норовит показать одну-две. Сила Розанова заключалась в том, что он протаптывал в этом пространстве миллионы дорожек не просто не усложняя предмет, а оставаясь в зоне житейской ясности. И только затем, уже вслед за легкостью и скоростью мысли, по таким дорожкам, жилкам, порам могли правильно и неповторимо ходить слова и выражения, каждая буква была бы на своем лучшем месте.
Творчество публициста почти всегда начинается со слов, поскольку за словами достаточно ходить вширь, по синонимии, а за мыслью или хотя бы формулировкой нужно идти вглубь. Собственно, мастерский конферанс всегда замешан на искусстве слова, то есть — на словарном запасе. Розановский словарный запас был огромен, но по-настоящему он опирался на довольно небольшой, автоматический набор классических анекдотов и «чувств, толков и расстановок» — то есть на то, что иной комментатор никогда в жизни не сумел бы возместить изобретательностью в других аспектах. Гений Ю. А. Р. позволял ему редчайшим образом ходить от мысли к слову, а не наоборот, сразу же с момента дебюта в профессии.
Потому-то в его работе почти невозможно выделить приемы как таковые. Можно предлагать разные названия, но то, что мы в иных случаях четко определяем как внешний прием, действительно отсутствовало. Конечно, когда мысль увенчивалась-таки словом, рождались какие-то цитаты, многократно заимствованные у Юрия Альбертовича и настолько перепользованные, что ему самому впору было бы краснеть и отказываться от авторства. На поминках кто-то из коллег (кажется, Кирилл Дементьев) справедливо вспомнил диалог: «Дядь, тебе не обидно, что ты придумал столько фразочек, а другие их используют?» — «А мы новые придумаем!». Эта до ненужности простая формула остается единственной инструкцией, которую Розанов мог дать на этот счет, поскольку все дальнейшее, действительно решающее, что было в его работе, уже не упаковывается в полезные советы даже повышенной сложности.
В конечном итоге к нему более всего приложим тезис Бродского, который писал, что ангелы обладают только цветом и скоростью. Примерно три месяца я пытаюсь подставить сюда те слова, которые вернее всего описывали бы комментатора Розанова — например, «поворотливость» и «чуткость», но, может быть, и другие.
Юрию Альбертовичу наверняка не понравилась бы мысль о том, что мы перед ним в долгу, но никто не запретит нам сказать, что мы в долгу перед профессией, частью которой он был.
Мы в долгу, Юрий Альбертович. Что-то же осталось и в нас.

Ещё Другое

Не пропустите

Новости